ГЛАЗА САЛАХА

Нынче стали жить красиво,

Где ни плюнь, везде фанат.

Я, с тоски напившись пива,

Посмотрел  чемпионат.

Там, как будто на пленере,

Изнывая от жары,

Как один миллионеры

Наши двигали шары.

Говорят на нитях МИДа,

Чтоб не сдох я от тоски,

К нам тащили пирамиды,

Пальмы, солнце и пески.

Есть Неапольская  пицца,
Из Жироны есть хамон,
Даже прибыл во гробнице
Бывший царь Тутанхамон.

Для того,  чтоб  победить нам

И никто не помешал,

Говорят, что саудитам

Кто-то  крепко руку жал.

Но известные позывы,

Охладили пьяный пыл

И всё, что на матчах было,

Я почти что позабыл.

Помню гимн и  трепет флага…

Чья-то катится слеза…

И ещё глаза Салаха…

Очень грустные глаза.

Ходит слух, перед игрою,

Прихватив с собой нарзан,

Очень тёмною порою

Заходил к нему Рамзан.

Почитав суры Корана

Он ему, в конце концов,

Взял и выставил охрану –

Здоровенных двух борцов.

Руки крепкие громилов

Были празднично голы,

Так, что стали дети Нила,

В свои двери бить голы.

Я, позднее выпивая,

Всех вопросом искушал:

«Почему же Уругваю

Никто руку не пожал?»

А Салах к концу  июля,

Ходят слухи по ушам,

Бросит стены Ливерпуля

И уедет к ингушам.

БЕТОН.

Ах, оставьте ваши комментарии,

Не берёт меня ваш злобный яд,

Будто я подался в пролетарии,

Бросив всё и взяв тройной подряд.

Будто плюнув на весну и лето

Некогда  записанный фигляр,

В штукатуры вышел из  поэта,  

Овладев  профессией маляр.

Будто я вот-вот почию в бозе,

Надломив звенящий камертон,

Что меня уже в нелепой позе

Обхватил строительный бетон.

Не найти меня в колонках прессы,

И былой утрачен мною шик,

И теперь от прежнего повесы
На виду остался только пшик.

Будто я стал для друзей обузой,

Весь огонь отдав, как Прометей…

Что со мною развелась и Муза,

Бросив мне прижитых с ней детей…

Сплюнув яд лузгою на Привозе,

Аккурат на злые языки,

Отвечаю, не почил я в бозе,

Почивать мне нынче не с руки.

Как герой античного романа

С Музой я по-прежнему грешу,

Но  скажу, чтоб не было обмана,

Что бетон действительно мешу.

Презирая с детства вероломство,

Вероломство это мерзкий тон,

Строим  дом мы с Музой для потомства,

Поневоле влюбишься в бетон.

И предмет любовной этой страсти

Я ношу, как водится, в руках,

Не давая до поры захрясти,

Растирая ласково на швах.

Не творя запретного кумира,

Возвышая камертона тон,

О бетоне наиграла лира,

Веселее с нею строить дом.

Светлячок и моль.

Жил светлячок в стране одной,

И неба не коптил.

С весёлой песней в час ночной

Он странникам светил.

Себя в работе не щадил

И рад был до истомы,

Когда дорогу находил

Блуждающий до дому.

К высоким далям он не лез,

Он помнил про Икара,

Ещё в дали от си-диез

Он проставлял  бекары,

Но, взяв фальцетом си-бемоль,

Нарушил он завет -

К нему из тьмы явилась моль,

Летящая на свет.

Она сказала, мол, в ночи

Была совсем одна я,

Замёрзла очень, хоть кричи,

И от того бледна я,

И что рассвет ещё далёк,

И мокрая роса,

И что вели на огонёк

Её к нему глаза.

Он о её прочёл судьбе

В распахнутых очах,

И пригласил он моль к себе

На ужин при свечах.

В её трепещущих крылах

Едва струились соки

И, вот, под блюда на столах,

Запел он караоке.

Он распалился, чтоб согреть

Бедняжку, добела.

Про счастье ей он начал петь

И прочие дела…

Она сказала «Молодец!»,

Когда взошло светило,

И что на праздника венец

Лишь шубы не хватило.

Потом неслись за ночью ночь,

Объятия и губы,

И пожелания точь-в-точь:

«Ах, милый! Шубы, шубы».

Он источал хрустальный свет,

Когда в нём кровь кипела,

Она же чувственно в ответ

Лишь изредка теплела.

  

Он бился из последних сил,

Дотла сгорал нередко,

Чтоб милый друг его носил

Горжетку из кокетки.

Он тратил всё, что накопил,

На тёплые наряды,

И даже как-то прикупил

Доху из шелкопряда.

Его старанья, наконец,

Успехом увенчались.
Она пошла с ним под венец,

Где оба обвенчались.

Жизнь в браке тише потекла,

Всё чинно, благородно,

Но по ночам она была

По-прежнему холодной.

Он не на шутку загрустил,

И закусил удила,

Он ей ничем не угодил,

Ей путь не осветил он!

Она сказала: «Замолчи,

Меня ты оглушаешь,

И светом собственным в ночи

Ты всем заснуть мешаешь!»

  

Залив огонь своей души

Армянскою отравой,

Наш  светлячок потух в тиши

Навеки где-то в травах,

А ненасытную би-моль,

Опустошив бумажник,

И поглощая алкоголь,

Теперь питает бражник.

Дух

Говорят в здоровом теле

Обитает здравый дух.

Только чаще, в самом деле,

Видим мы одно из двух.

Не найдя телесной силы,

Дух сжимается в кулак,

А бездушные громилы

Поднимают белый флаг.

Я по слабости телесной

Тоже духом одержим.

Этот дух у нас известный,

Тут всё строго, тут режим:

Поутру всегда пробежка

Как разминка, в магазин,

А за этим неизбежны

С газом квас, анестезин.

Я в отместку силу духа

Силю хреном с чесноком

И валю любого в ухо

Этим духа кулаком.

Я играться вам  не буду,

Я игрушек не люблю,

Я всю внешнюю простуду

Силой духа истреблю.

У меня своё потомство,

Плодовит я словно тигр,

Но, имея экономство,

Я придирчив к видам игр.

Молоток, пила, рубанок -

На, пожалуйста, играй.

Вместо кеглей, карт и банок

Смена строит мне сарай.

Ну, насчёт экехерии, *

Кстати, в корне тоже хрен,

Там у них в спирометрии

Колоссальный виден крен.

Олимпийцы все заразны,

Дух икает мой до слёз,

Тот призёр болеет астмой,

У того – туберкулёз.

Заболел я помню в Сочи

От родных олимпиад.

И теперь мне духа корчит,

Как в те дни, всё тот же ад.

«Хлеба, зрелищ и… финала» -

Мы всё чаще говорим,

Забывая Ювенала,

И как пал имперский Рим...

К нашим, так сказать, баранам,

По-французски, к ля мутон.

На пути к краям нирваны

Дух мой сущий моветон.

Но со мой он не продажен

И пусть мне гореть в аду,

Я с Кореи репортажи

Даже слушать не пойду.

Пусть там русские  обломы

Соберут свою маржу.

С духом я оставшись дома,

Не захнычу, не заржу.

Нам теперь не интересна

Олимпийская волна,

А без духа,  если честно,

Мне не надо ни хрена.

*  Экехерия – прекращение войн в период  олимпийских игр

Биоматериалы.

Как похмельный человек,
Но с геномом ария,
Наблюдал я целый век
Гибель пролетариев.
Как трудился дарвинизм
В теле эволюции,
Зарождая коммунизм
Из чужой поллюции.

Видел я, как агроном,
Вредные  гербарии
Сея в водку и вино,
Насаждал в аграриях,
Как от божеской слезы
Стали сны с рогатыми,
А у солнечной лозы
Соки – суррогатами.

Среднерусская  родня,
До поры курносая,
С того памятного дня
Будто горбоносая.
Нос  пока что маловат,
Что твой клюв у кобчика,
Но лопаты, говорят,
Стали брать с моторчиком.

Разбавляя суррогат
Водки с политурою,
Богатеет ренегат
Русскою культурою.
Зарастёт за шекеля
Прошлое былинное,
А родимые поля
Травами полынными.

Пропустивши в полость вен
Сущую безделицу,
Я почуял вражий ген
Как во мне шевелится.
Стала ёжить и колоть
На всём теле кожица,
А моя мужская плоть
Загодя кукожиться.

Как потомок бондарей
Топором  обрею я
Без чужих галантерей
Эту себорею я.
Пусть хоть горькую с вином
Размешают с бромом,
Но природный мой геном

Встанет на погромы.

Гуигнгнмы

Часто путешествуя по свету,

Лежебокам многим не в пример,

Я увидел милую планету

Так, как раньше видел Гулливер.

Видел я в морях и далях разных,

Средь низин, и с облачных высот

От явлений самых безобразных,

До душевных, подлинных красот.

Снегирей и ягоды рябины,

Танцы крыльев белых лебедей,

Видел в волнах ветреных дельфинов,

И в степях разумных лошадей. 

Но теперь, плетя тугие путы

Из квасцовых, кожаных ремней,

Табунами правят лилипуты,

Отгоняя от кобыл коней.

Говорят, что так и раньше было,

Если, правда это,  нету слов,

Но к свободным, девственным кобылам

Запускают форменных ослов.

В свете этой новой парадигмы,

В хватке удушающих оков

Погибают умные гуигнгнмы

Оставляя в поле лошаков.

Великаны, видя козни эти,

Бросив всё, отправились в бега

И теперь известно лишь о йети,

Что у них огромная нога.

Вместе с этим, будто бы для смеха,

Мир Вольтера, Свифта и Дидро

Наводнён животным миром еху,

Как, пардон, помоями ведро.

Разоряя пастбища Блефуску,

Как гласит народная молва,

Лилипуты даже к нивам русским
Предъявляют схожие права.

Ставя в этом месте свою веху,

Для уставших в странствиях людей,

Подытожу, что животным еху

Лучше жить под властью лошадей.

Немного Свифта

«Я ответил его милости …У нас есть сословие людей, смолоду обученных искусству доказывать при помощи пространных речей, что бе­лое — черно, а черное — бело, соответственно деньгам, которые им за это платят. Это сословие держит в рабстве весь народ. На­пример, если моему соседу понравилась моя корова, то он нанимает стряпчего с целью доказать, что он вправе отнять у меня корову. Со своей стороны, для защиты моих прав мне необходимо нанять другого стряпчего, так как закон никому не позволяет защищаться в суде самостоятельно. Кроме того, мое положение законного соб­ственника оказывается в двух отношениях невыгодным. Во-первых, мой стряпчий, привыкнув почти с колыбели защищать ложь, чувствует себя не в своей стихии, когда ему приходится отстаивать правое дело, и, оказавшись в положении неестественном, всегда действует крайне неуклюже и подчас даже злонамеренно. Невы­годно для меня также и то, что мой стряпчий должен проявить крайнюю осмотрительность, иначе он рискует получить замеча­ние со стороны судей и навлечь неприязнь своих собратьев за уни­жение профессионального достоинства. Таким образом, у меня есть только два способа сохранить свою корову. Либо я подку­паю двойным гонораром стряпчего противной стороны, который предает своего клиента, намекнув суду, что справедливость на его стороне. Либо мой защитник изображает мои претензии как явно несправедливые, высказывая предположение, что коро­ва принадлежит моему противнику; если он сделает это доста­точно искусно, то расположение судей в мою пользу обеспе­чено.

Ваша милость должна знать, что судьями у нас называются лица, на которых возложена обязанность решать всякого рода имущественные тяжбы, а также уголовные дела; выбираются они из числа самых искусных стряпчих, состарившихся и обленивших­ся. Выступая всю свою жизнь против истины и справедливости, судьи эти с роковой необходимостью потворствуют обману, клят­вопреступлению и насилию, и я знаю, что сплошь и рядом они от­казываются от крупных взяток, предлагаемых им правой сторо­ной, лишь бы только не подорвать авторитета сословия соверше­нием поступка, не соответствующего его природе и достоин­ству.

В этом судейском сословии установилось правило, что все од­нажды совершенное может быть законным образом совершено вновь; на этом основании судьи с великою заботливостью сохра­няют все старые решения, попирающие справедливость и здра­вый человеческий смысл. Эти решения известны у них под именем прецедентов; на них ссылаются как на авторитет, для оправдания самых несправедливых мнений, и судьи никогда не упускают слу­чая руководствоваться этими прецедентами. При разборе тяжб они тщательно избегают входить в существо дела; зато кричат, горячатся и говорят до изнеможения, останав­ливаясь на обстоятельствах, не имеющих к делу никакого отноше­ния. Так, в упомянутом уже случае они никогда не выразят же­лания узнать, какое право имеет мой противник на мою корову и какие доказательства этого права он может представить; но про­явят величайший интерес к тому, рыжая ли корова или черная; длинные у нее рога или короткие; круглое ли то поле, на котором она паслась, или четырехугольное; дома ли ее доят или на пастби­ще; каким болезням она подвержена и т. п.; после этого они нач­нут справляться с прецедентами, будут откладывать дело с одного срока на другой и через десять, двадцать или тридцать лет придут наконец к какому-нибудь решению.

Следует также принять во внимание, что это судейское сосло­вие имеет свой собственный язык, особый жаргон, недоступный пониманию обыкновенных смертных, на котором пишутся все их законы. Законы эти умножаются с таким усердием, что ими со­вершенно затемнена подлинная сущность истины и лжи, справед­ливости или несправедливости; поэтому потребовалось бы не мень­ше тридцати лет, чтобы разрешить вопрос, мне ли принадлежит поле, доставшееся мне от моих предков, владевших им в шести по­колениях, или какому-либо чужеземцу, живущему за триста миль от меня.

Судопроизводство над лицами, обвиняемыми в государствен­ных преступлениях, отличается несравненно большей быстротой, и метод его гораздо похвальнее: судья первым делом осведомляет­ся о расположении власть имущих, после чего без труда приговаривает обвиняемого к повешению или оправдывает, строго соблю­дая при этом букву закона».